RSS
Добро пожаловать

Уважаемые посетители, приветствуем вас на сайте Бельгийской Федерации Русскоязычных Организаций!

Попечители
Новое видео

Афиша

Блог редактора
Вся реклама

Блог редактора

Мы - народные дипломаты. Сергей Петросов о русских в Европе
09 Август 2016

Второй выпуск из цикла "Русский Мир - люди и страны" посвящён русским в Европе. О том, что волнует в данный момент соотечественников в Европе, израильскому журналисту Равиду Гору рассказывает Сергей Петросов, Ответственный секретарь Бельгийской федерации русскоязычных организаций (БФРО), эксперт по взаимоотношениям между русскоязычной диаспорой и Россией

Равид Гор: Добрый день, уважаемые зрители и подписчики канала «Лицом к России». Это второй выпуск из цикла «Русский мир: Люди и страны» и сегодня мы с вами будем говорить о Европе. Мы отправимся в гости в Бельгию к Сергею Петросову, который является ответственным секретарем Бельгийской Федерации Русскоязычных Организаций и главным редактором сайта этой Федерации, а также экспертом в области взаимоотношений Российской Федерации с русскоязычной диаспорой. Добрый вечер, Сергей!

Сергей Петросов: Добрый вечер.

РГ: Добрый вечер. С чего хотелось бы начать? Наверное, прежде всего с вопроса, который меня всегда интересует в первую очередь. Какая повестка дня у русскоязычных общин в Европе? Чем живут эмигранты в данный момент?

СП: Вы знаете, эмигранты и эмиграция – это явление очень многоплановое, многопластовое, я бы сказал. И здесь трудно, наверное, делать какие-то глобальные обобщения, но я могу говорить о том, что волнует русскоязычную диаспору моего поколения, то есть, людей, которые оказались за рубежом в результате распада Советского Союза, и опыт жизни которых здесь исчисляется не какими-то большими сроками, а несколькими, возможно полутора-двумя десятилетиями, и которые приехали сюда, имея какой-то опыт жизни в Советском Союзе.

Поэтому для нас, наверное, повестка дня… Я бы разделил ее на три части. Есть повестка дня краткосрочная — это вопросы, которые волнуют нас сегодня за которые мы переживаем. Например, мы, как и вся Россия, переживаем сегодня за допуск наших спортсменов к Олимпийским Играм. Эта тема нас волнует, мы ее обсуждаем, мы спорим.

Есть повестка дня среднесрочная – здесь я бы мог привести в пример выборы в Государственную Думу, которые должны состояться в сентябре. По поводу участия в выборах в сообществе сейчас идет большая дискуссия и, я думаю, на этих вопросах мы должны будем остановиться более подробно.

Есть повестка дня стратегическая – в дальней перспективе. И здесь меня и многих моих коллег и экспертов интересует роль и место российской диаспоры во взаимоотношениях с Россией, возможность интеграции, возможность применения тех знаний и навыков, которые имеет российская диаспора для модернизации и улучшения, для прогресса России, механизмы и инструменты для того чтобы дать возможность русским, русскоязычным людям, которые живут за рубежом, возможность участвовать в общественной, научной, политической жизни России. Это, наверное, такая стратегическая, дальнесрочная перспектива, которая требует очень серьёзной работы.

РГ: Русскоязычные общины Европы в разных странах — они составляют какой-то единый живой организм или они разобщены? Какие связи между русскоязычными общинами, например, Бельгии, Франции, Великобритании, Германии существуют?

СП:  Здесь тоже связи в два «этажа»: формальный и неформальный. Как вы знаете, Россия, начиная с 2006 года, проводит очень серьезную работу по консолидации русских диаспор. В этом направлении проделана определенная работа, в странах Европы и всего мира созданы так называемые координационные советы соотечественников, и они взаимодействуют друг с другом посредством участия в разных мероприятиях. Например, есть формат европейских конференций соотечественников, мы принимаем участие в различных международных форумах и собраниях, которые организуются по линии всемирного координационного совета российских соотечественников. Это такой формальный уровень.

Есть уровень неформальный — на площадках, которые предоставляют нам такие вещи как фэйсбук и т.д. Создаются горизонтальные связи, различные неформальные группы по интересам. Хотел бы, например, отметить такую фэйсбук-группу, которая называется «Россия и соотечественники», и в которую нам удалось привлечь достаточно много интересных участников, и в которой мы обсуждаем различные проблемы – то, о чем мы говорили выше.

И это достаточно плодотворно, это дает материал нам для дальнейшего анализа, обсуждения и вынесения каких-то более-менее проработанных, продуманных вещей на обсуждение с нашими партнёрами в России.

РГ:  Можно ли сказать, что личные и культурные связи между нашими русскими соотечественниками, проживающими в Европе, укрепились за последние годы? Что стали больше общаться, встречаться, приезжать друг к другу, есть ли такая тенденция?

СП: Конечно, да. Все то, о чем я говорил выше – это как раз подтверждение того, о чем сейчас говорите Вы. Мы стали чаще общаться, чаще ездить в Россию. В России стало больше проводиться различных культурного плана мероприятий, общественных мероприятий, на которые приглашаются представители диаспоры. И это, безусловно, все маленькие каналы, маленькие ручейки, которые сливаются в одну большую реку, и я с удовлетворением могу констатировать, что да, на сегодня уровень взаимоотношений, и качественный, и количественный, даже по сравнению с тем, что было ещё в 90-х, гораздо выше.

РГ: Для нас с Вами не секрет, что в Европе, можно сказать, на государственном уровне сейчас ведется антироссийская пропаганда, в том смысле, что Россия и её руководство выставляются в немного негативном свете, а может даже и не немного, а в очень негативном свете. Вопрос: есть ли у бывших россиян возможность как-то реально противостоять этому? Сделать какой-то проект или совершить действия, которые реально боролись бы с этим, реально противостояли этой пропаганде? Это первый вопрос. И второй вопрос: нужно ли бывшим россиянам всё это?

СП:  Наверное, начну с ответа на второй Ваш вопрос: безусловно нужно. И сегодня, если мы говорим о роли и месте диаспоры в этой глобальной игре, то наверное как раз и Россия ждет от нас того, что мы, именно русские люди, представители диаспоры, каким-то образом будем влиять на тот негативный тренд, которые сегодня складывается и каким-то образом будем нейтрализовывать тот негативный имидж, который, к сожалению, стараниями наших партнеров формируется сегодня у России.

С другой стороны, я бы не очень драматизировал эту ситуацию. Потому что весь исторический опыт подсказывает нам, что никогда, за редким исключением, отношения конструктивного, положительного, доброжелательного, открытого и правдивого в Европе к России не было. Поэтому здесь ничего сверхъестественного не происходит.

Поэтому наша задача, я считаю, просто жить и своим примером показывать и доказывать обратные вещи. Потому что ведь это тоже все происходит в процессе живого общения. Мы общаемся со своими соседями, коллегами по работе, с массой различных людей и часто нам задают вопросы, мы задаем вопросы, что происходит в России, о том, что мы слышали. И очень часто, когда начинаешь людям объяснять что на самом деле вот это так и так, что вот это подается немножко не понятно почему и т.д. — отношение людей, безусловно, меняется.

Я считаю, что на таком уровне это и является нашей задачей, объяснять людям на простом бытовом уровне. И я не скажу что — вы один из вопросов задали, об отношении к России — я не скажу, что тот имидж, который пытаются сформировать по отношению к России европейские СМИ, он целиком и полностью разделяется простыми людьми. Многие понимают, что мы живем в век информационных технологий, что СМИ отрабатывают свой заказ и публикуют те вещи, которые они должны публиковать. И люди, по крайней мере те, с которыми я встречаюсь и разговариваю, достаточно критично относятся ко всему тому, что публикуется, что они слышат из телевизора и читают в интернете.

Не факт и не доказательство плохого отношения людей к России, то, как это публикуют и как это преподносится – это две разные плоскости. Безусловно, какое-то влияние на формирование общего взгляда, общественного мнения они оказывают, но это не критичное влияние, не основополагающее. Все-таки люди здесь больше доверяют своим ощущениям, и они видят, что русские – нормальные ребята, они умные, что они не террористы, они не взрывают на улицах людей. А сейчас в Европе вот это, к сожалению, происходит.

РГ: Вы рисуете довольно приятную картину. Я только сегодня общался с одним очень образованным израильтянином, у которого два высших образования — одно из них историческое — и человек говорил о России теми шаблонами, которые он приобрел из чтения местной ивритоязычной и англоязычной прессы. Например, о том, что президент России вор и у него есть счета в Панаме, и многое другое. И это несмотря на то, что у человека есть способности к критическому мышлению и есть способности к анализу, но он не анализирует и не способен критически относится к той пропаганде, которая подаётся в прессе. Вы говорите, что даже обычные европейские обыватели не доверяют той оголтелой пропаганде, которую я вижу, читая на английском языке британские СМИ. Так ли это действительно?

СП: Еще раз я повторяю, что люди есть разные. На кого-то пропаганда оказывает определенное влияние, на кого-то она оказывает меньшее влияние. Кто-то более восприимчив, кто-то меньше. Видимо, это зависит от круга общения. Я общаюсь с очень широким кругом людей, и я не наблюдаю такого, по крайней мере, очевидного роста негативных настроений в отношении России.

Скорее даже наоборот, когда пропаганда нарастает и становится откровенной, преувеличенной — это в людях всегда вызывает определенное отторжение, откат. Это, повторяю, мое мнение, оно не распространяется на всех людей. И потом, нужно же еще делать скидку на то, о чем идет речь.

Например, последняя история с нашими олимпийцами, с допинг-скандалами, там же есть объективные вещи. Там же есть люди, которые попадались на допинге, и это объективно, против этого ничего не скажешь. С другой стороны, то, что сейчас от допингового скандала страдает только российская команда, при том, что все понимают, что допинг сейчас употребляют все поголовно — те спортсмены, которые связаны со споротом высоких достижений — здесь другая реакция – почему Россия страдает, почему, например, не преследуются таким же образом спортсмены из других стран?

РГ: Из европейских языков я понимаю только английский, поэтому о том, что пишут о России, я сужу только из публикаций на английском языке. Вы знаете и другие языки – насколько я понимаю, французский и ещё какой?

СП. И английский тоже.

РГ: То, как описывается Россия, публикации о руководстве РФ на французском языке — отличается ли от публикаций на английском, есть ли там какие-то другие тенденции?

СП: Опять же, я не сторонник как-то глобализировать какие-то тенденции. Потом, надо же понимать, что СМИ они тоже бывают разные. Те же англоязычные….

РГ: Но если сконцентрироваться на тех темах, которые актуальны: это Ближний Восток, Сирия, это допинговый скандал и, может быть, панамская история с якобы оффшорами и другими счетами российских чиновников – это освещается так же во франкоязычной прессе, как в англоязычной или иначе?

С.П.: Я не хотел бы говорить за всю франкоязычную прессу, поскольку франкоязычных стран очень много. Я давно отмечаю для себя то, что, безусловно, есть разные СМИ, разные газеты, которые больше или меньше, с разным уровнем давления и с разным уровнем негатива подают какие-то новости.

Но в целом, отличие бельгийских СМИ от англоязычных, на которые они ссылаются, заключается в стремлении к большей объективности. И часто в бельгийских СМИ, даже сравнивая с российскими СМИ, при освещении одного и того же события стараются рассмотреть его с разных сторон и даже раскрывают такие вещи, которые не сразу приходят в голову. Я считаю, что всё это делается в поисках объективности. Я не скажу, что бельгийские СМИ оголтело критикуют Россию.

Безусловно, критика раздается, и мы должны понимать, что часто та критика, которая раздается в отношении России, имеет под собой определенные основания. Та же пресловутая олимпийская история — я считаю, что во многом Россия сама спровоцировала сама такое отношение к себе. Почему? Об этом писал и Фетисов недавно. Мы совершенно не работаем с международными организациями, мы относимся, я не знаю почему, с недостаточным вниманием к участию в этих организациях, к ежедневной работе, ко всему тому, что называется лоббинг, лоббирование. И часто из-за этого мы страдаем на ровном месте. А тем более, когда есть повод такой, когда поймали кого-то за руки. Хотя все это можно было нейтрализовать.

Поэтому я считаю, я вообще сторонник того, что надо причины каких-то бед искать в себе и не пытаться противопоставить себя всем миру, а войти в положение, делать правильные выводы и работать в этом направлении.

Р.Г: Сейчас в Вашей речи прозвучало «лоббирование интересов России в Евросоюзе», и у меня возник вопрос: а люди или объединения, некоммерческие организации, которые захотят заниматься лоббированием интересов России, будут ли они чувствовать себя в безопасности или они столкнутся с какими-то неприятностями, давлением или с необходимостью объясняться, или давать какие-то пояснения? Мой пример, когда я занимался, скажем так, разоблачением антироссийской пропаганды, стоил мне очень дорого. В Европе как с этим ситуация?

С.П.: Наверное, будет неправдой сказать, что попытки или определенные действия, которые будут направлены на лоббирование интересов России, не привлекут какого-то определенного внимания.

Но, к счастью, Европа является все-таки правовым полем и здесь важно не допустить перегибов, перехода за какие-то рамки, и если все это происходит в цивилизованной форме… Да, конечно, мы не можем исключить ситуации, когда вам будут задавать вопросы какие-то уполномоченные люди или компетентные органы будут с вами встречаться и разговаривать. Я считаю, что это их работа, они делают свою работу, а вы делаете свою работу.

Р. Г: Многие европейские соотечественники, бывшие граждане России, которые сохранили гражданство, будут участвовать в выборах в Госдуму РФ, находясь за рубежом. Достаточно ли много людей в Европе, для которых это важно? Неужели люди, живя в другой стране, живя другой жизнью, интересуются событиями в России, кто придет в Госдуму — и настолько интересуют, что они потратят своё личное время, несколько часов, чтобы доехать в консульства или посольства и проголосовать?

С.П.:  Ключевыми словами в этом вопросе для меня являются «потратить несколько часов», потому что на самом деле, к большому сожалению, не везде люди имеют возможность, потратив всего несколько часов, исполнить свой гражданский долг и приехать на выборы.

Хотя я не исключаю того, что на самом деле вопрос участия в выборах интересует многих. Наши диаспоры — я опять же говорю про современную диаспору, к которой отношусь я и люди моего поколения — они с достаточно большим интересом следят за тем, что происходит в России, и если им создать условия для того, чтобы они могли принять участие в выборах, они бы это с удовольствием сделали.

Но посмотрите, что получается. Даже у нас, в очень маленькой Бельгии, работают всего два избирательных участка, и люди, которые живут на определенном удалении от столицы — совсем небольшом по российским меркам — для того, чтобы приехать в посольство в Брюсселе или в Генеральное Консульство в Антверпене, в которых открыты избирательные участки, они должны потратить практически весь выходной день, потратиться на бензин, билеты, транспорт или еще что-то.

А, например, в Германии эта проблема стоит более остро или во Франции, в Великобритании, т.е. в больших странах. Поэтому мы сейчас будем, пользуясь случаем, эту тему каким-то образом поднимать. Мы уже сейчас обсуждаем её активно в группе в фэйсбуке. Надеюсь, мне удастся принять участие в форуме зарубежных избирателей, который должен состояться в конце августа в Москве. И еще на прошлых выборах говорили о том, что нужно каким-то образом постараться подумать на эту тему.

Это очень сложно. Есть много и законодательного толка, и морально-этического толка проблем, которые возникают при попытках найти какие-то решения для того, чтобы избиратели за рубежом могли проголосовать массово. Тем не менее, я считаю, что эти попытки все-таки оставлять нельзя и мы, может быть перед следующими выборами, какое-то решение постараемся найти.

Это то, что касается активного избирательного права. Если мы будем говорить о пассивном избирательном праве, то здесь у соотечественников тоже возникает много вопросов, справедливых, на мой взгляд, касающихся того, что у россиян, живущих за границей — а их много — в отличие от других стран, нет своих представителей ни в Верхней, ни в Нижней Палате российского Парламента.  Что на самом деле, сказывается на развитии наших отношений и того, о чем мы говорили выше – на использовании Россией потенциала своей диаспоры, огромного потенциала.

В этом направлении мы тоже хотели бы активно поработать, имея в виду то, что одного депутата Государственной Думы или сенатора, хотя бы одного, представляющего россиян, живущих за рубежом, мы хотели бы иметь.

РГ: Мне кажется, здесь есть одна юридическая проблема. Как правило, во всех странах, и в России тоже, человек, который избирается в Парламент, в Думу, в Кнессет должен отказаться от гражданства другой страны. Получается, если бывший гражданин России, который живет в Бельгии или во Франции и имеет соответствующее гражданство, будет представлять в законодательном органе другой страны русскоязычную общину, то возникает проблема двойной лояльности — и юридическая, и морально-этическая. Нужно отказываться от какого-то гражданства. Мне кажется, это слишком сложно.

СП:  Каких-то готовых рецептов, готовой схемы, как это осуществить, пока ее нет.

РГ: Может быть, парламентская комиссия, в которой может быть иностранный член?

СП: Еще раз говорю, это очень сложный вопрос, который нужно обсуждать, хотелось бы, по крайней мере, нам, приступить к его обсуждению. И здесь много законодательных рогаток есть и других вопросов много очень возникает. Но тут будет важен факт хотя бы начала обсуждения этого вопроса. Хотя бы декларации понимания Россией того, что да, этот вопрос есть и его нужно начать обсуждать.

Думаю, что мы могли бы, общими усилиями, используя те механизмы взаимодействия, которые созданы, о которых мы говорили, какие-то рецепты и какие-то проекты решения выработать, которые могли бы быть обсуждены уже на уровне Государственной Думы следующего созыва, Правительства и чтобы все-таки этот вопрос сдвинуть.

Ведь в Госдуме и третьего, и четвертого созывов были депутаты, которые имели и вид на жительство, и гражданство других государств, и тогда это не вызывало юридических коллизий. Эта норма была отменена, если мне не изменяет память, в 2010 году, последней редакцией федерального закона о выборах, перед выборами 2011 года. Но, тем не менее, такой прецедент есть. Тогда, возможно, были основания для отмены этой нормы. Но мир очень быстро меняется и, возможно, мы найдем основания для того, чтобы вернуться к этому вопросу.

Возможно, Вы правы, и это могла бы быть парламентская комиссия, это мог бы быть депутат Госдумы или сенатор, который представляет интересы соотечественников. Это всё — вопросы для обсуждения, каких-то готовых рецептов нет. Но я считаю, что это, безусловно, заслуживает обсуждения. Потому что сегодняшняя практика, как проходят в Думу, мы оказываемся в ситуации, когда интересы соотечественников вообще никто не представляет.

На выборах Думы шестого созыва были голоса всех зарубежных избирателей, приписанных к Калининграду, и некий, гипотетический по крайней мере, интерес у кандидатов тех партий, которые там баллотировались (были выборы по партийным спискам), к голосам зарубежных избирателей был, потому что их было много, в общей сложности.

На выборах в эту Госдуму голоса зарубежных избирателей распределены по большом количеству одномандатных округов, и в целом не превышают 5% в самых маленьких или самых больших округах. То есть кандидатам, которые баллотируются там, на самом деле эти 5%, которые гипотетически могли бы дать ему голоса тех зарубежных избирателей, которые приписаны к этому участку, они ему совершенно не интересны.

РГ: То есть получается, что нет обоюдности. Россия, приглашая соотечественников из-за рубежа на форумы, на конгрессы, на ассамблеи, пытается донести, что россияне, русские, проживающие за рубежом, должны быть лояльными к России, действовать на благо России, быть народными дипломатами, задавать какие-то инициативы, которые пойдут на благо России, их интересы защищают может быть несколько чиновников в МИДе РФ. И эти чиновники сегодня занимаются этим, завтра – чем-то другим, в зависимости от того, куда их направят и получается, что нет такой обоюдности, правильно?

СП: Я бы, возможно, не так это сформулировал, но, безусловно, Вы правы в том, что, во-первых, проблемами соотечественников, проблемами диаспор должны заниматься профессиональные люди, которые в этом очень хорошо разбираются.

И потом, нужен некий прямой канал связи, и обратной связи между диаспорами и Россией в лице ее законодательных и исполнительных структур. В лице исполнительных структур мы сегодня на самом деле имеем такой канал связи – это посольства за рубежом, которые очень активно работают. А вот в плане законодательства здесь есть…

РГ: Есть лакуны, да? Вот, например, проблемы, возникающие у некоторых наших соотечественников с возвращением в Россию, с оформлением документов, паспортов, с вывозом детей, рожденных за пределами России. Насколько мне известно, здесь требуется очень большая работа над законодательством.

СП: Целиком Вас поддержу. Этих вопросов действительно множество возникает, я просто на практике с этим сталкиваюсь. И давно этот вопрос поднимается на различных уровнях  — о том, что детям, рожденным за границей, в том случае, если один родитель является гражданином России, должно автоматически оформляться гражданство России, без необходимости получения согласия второго родителя, потому что часто второй родитель просто не хочет или отсутствует в жизни ребенка, бывает много разных ситуаций.

И коллизии по этому поводу возникают часто, причем коллизии серьезные, неразрешимые, которые даже приводят к человеческим трагедиям.

РГ: То есть, по идее, РФ не заботится о том, чтобы второе поколение мигрантов имело шанс вернуться на родину своих родителей, если они того захотят?

СП:  Я бы так не формулировал эту проблему, что она хочет или она не хочет. Россия многое делает, безусловно, для того, чтобы дать возможность соотечественникам вернуться, есть целая программа. Но проблема как раз и заключается в отсутствии вот этого механизма обратной связи, в отсутствии механизма экспертизы тех законов, которые принимает Государственная Дума по отношению к соотечественникам.

И здесь как раз пригодился бы представитель соотечественников в нашем Федеральном Собрании, который мог бы эту работу вести и эту роль играть, для того, чтобы наше законодательство по отношению к соотечественникам и те программы, которые принимаются по отношению к соотечественникам, они были ближе к тем пожеланиям и чаяниям, которые испытывают соотечественники.

РГ: Раз уж мы заговорили на эту тему. Насколько актуальна программа РФ по возвращению соотечественников на родину, насколько она актуальна для бельгийцев, для русских, проживающих в других странах Европы, пользуется ли она спросом и вообще насколько остро стоит вопрос возвращения на родину, есть ли поток? Я, например, лично знаю несколько довольно успешных семей из Италии, из Германии, из Англии, которые вернулись, но у меня нет сведений – это единичные случаи или нет. Возник ли поток не только из России в Европу, но и назад?

СП:  На моей памяти, из Бельгии в том числе, как это ни покажется странным, но тоже были, и они есть даже сегодня, желающие вернуться в Россию и жить в России. Я всегда привожу такой пример, что есть же разные программы по оказанию содействия в переселении. И есть такая международная программа оказания содействия возвращению в свои страны – это большая международная программа помощи различного рода беженцам. По этой программе в РФ, буквально передо мной сейчас лежит годовой отчет, из маленькой Бельгии возвращается порядка нескольких сотен человек в год. А наша государственная программа по оказанию содействия переселению соотечественников в Россию, которая была принята уже много лет назад, она, к сожалению, такой популярностью среди соотечественников не пользуется.

РГ:  Может быть, потому что там оказывают содействие только при переселении в те регионы России, которые в плане климата и развитости не очень привлекают бывших европейцев?

СП: В том числе. Там программа достаточно сложная с бюрократической точки зрения. Чтобы стать ее участником, нужно пройти целый «лабиринт» различных процедур. Причем длится это все достаточно продолжительное время, и никакой гарантии человек, принимающий решение о возвращении, и который хотел бы воспользоваться данной программой, никаких гарантий того, что он в итоге сможет её воспользоваться, он не имеет.

Есть целый ряд сложностей и проблем, которые людей на самом деле отталкивают от программы. Т.е. они возвращаются или с помощью других программ или просто сами собирают свои вещи и переселяются, таких примеров у нас тоже много.

Т.е. мы опять возвращаемся к тому, что те разработки такого рода государственных проектов, которые касаются диаспоры, безусловно, нуждаются в экспертизе и со стороны диаспоры тоже. Потому что вот эта государственная программа 2006 года, которая действует и по сегодняшний день, я вынужден констатировать, что она была разработана и принята без вообще какого-либо участия в её разработке и без консультаций с соотечественниками, т.е. с теми людьми, на которых она направлена, которые потенциально должны были бы ею пользоваться. Это большой недостаток, который хотелось бы исправить.

РГ: Мы упомянули давно проблему двойной лояльности, т.е. когда человек занимается деятельностью в пользу России, в пользу русскоязычных эмигрантов — у него, может быть, возникают какие-то морально-этические дилеммы. Насколько такие проблемы актуальны, например, для Вас, для Ваших коллег? Возникают ли дилеммы, какой стране Вы более лояльны?

СП: Вы знаете, это сложный вопрос, вопрос лояльности. Я бы вообще не ставил его таким образом, что лояльность одной стране предполагает автоматически проявление враждебности другой стране.

РГ: Например, мы знаем, что страны Европы – они находятся в одном блоке, который враждебен тому блоку, который организует Россия. Допустим, Евросоюз, НАТО, есть какие-то напряжения и конфликт, есть, можно сказать, недружественные действия по отношению к России и Евразийскому Союзу. Наверное если все-таки быть абсолютно лояльным европейской стране, правильно будет придерживаться официальной политики страны проживания?

СП: Нет, не соглашусь с Вами. Лояльным нужно быть, прежде всего, здравому смыслу. Вы привели пример каких-то блоковых вещей, но ведь нужно понимать, что даже внутри ЕС, внутри блока НАТО существует конкуренция между странами, конкуренция между политическими программами, существует конкуренция даже внутри стран — различных программ, взглядов, различного видения тех же взаимоотношений с Россией, я уже не говорю про все остальное.

Я считаю, что как раз наша роль, роль вообще мировой российской диаспоры, ни в коем случае не должна заключаться в противопоставлении или в выпячивании того, что нас разделяет. Как раз наоборот, диаспора, общественные организации диаспоры, общественные деятели диаспоры, своим долгом, своей обязанностью, своей целю должны ставить сглаживание этих противоречий.

Мы — народные дипломаты, и неспроста ведь ведомством, отвечающим за работу с диаспорами, является МИД. И мы все осознаем, что роль МИД – это налаживание отношений, это укрепление дружбы, это поиск каких-то точек соприкосновения интересов. Считаю, что роль диаспоры как раз находится где-то в этом коридоре. Конечно, мы не можем исключить различные эксцессы, когда права соотечественников или их организаций нарушаются, когда идут открытые преследования, такие факты, и такие страны, к сожалению есть.

Мы знаем хорошо эти страны, у которых с Россией сейчас отношения складываются не лучшим образом или обострены. Но даже в таких странах я думаю, что должно быть два направления действий. Во-первых, это защита прав русскоязычного населения и диаспоры, чем мы тоже в последние годы достаточно активно и достаточно успешно занимаемся. Но все-таки роль диаспоры должна заключаться и в том, чтобы налаживать отношения между странами, а не служить их обострению. Таково моё видение.

РГ: Мы пришли к выводу, что нужно делать больше для сближения стран, для формирования положительного образа России, для укрепления культурных, экономических, дипломатических связей между странами Евросоюза и России. Что ещё можно сделать, что еще не сделано, но нужно, требуется в первую очередь? И кто должен делать, кто должен помогать, допустим, в той же Бельгии и в других странах Евросоюза?

СП: Вопрос достаточно сложный. Я расскажу свое мнение по поводу того, что необходимо и интересно было бы сделать, с учетом нашего скромного положения и скромного вклада, который мы можем внести в те вещи, о которых Вы говорите.

Мы живём в информационный век. У нас есть площадки, у нас есть сайты  — наш, который Вы упомянул вначале, сайт Бельгийской Федерации Русскоязычных организаций. Мы на сегодняшний день испытываем острейший недостаток в переводах.

РГ.: На русский язык или с русского языка?

СП: В обе стороны. Ведь что получается? Для того чтобы европейцам открывать глаза, объяснять нашу позицию аргументировано, мы должны доносить до них нашу точку зрения.

РГ: И тут мы сталкиваемся с тем, что переводы – высококвалифицированная работа, требующая много времени, и если заниматься переводами регулярно и постоянно, то это отнимает всё свободное время человека, поэтому без соответствующей оплаты труда невозможно этим заниматься регулярно.

СП:  Безусловно. Т.е. вопрос доброй воли, вопрос к спонсорам, меценатам, причем и с той, и с другой стороны на самом деле. Вот этого, безусловно, нам не хватает.

Нам не хватает и площадок общения, потому что к сожалению мы очень мало, мы – это я говорю со стороны России, уделяем внимания тем возможностям, которые открываются для цивилизованного лоббизма, т.е. очень мало в Европе think tanks, которые бы анализировали политику России не с точки зрения, какая она плохая и какая она враждебная и как все плохо, а наоборот, рассказывали обо всём хорошем и о наших дружественных проявлениях и т.д.

И нам, безусловно, не хватает такого же обратного механизма, чтобы до россиян, до нашего общества доносить тот конструктив, который есть на самом деле и в отношении России, и в отношении того, что Европа хотела бы и могла бы, и весь мир, наверное, сделать для улучшения наших отношений.

РГ:  Я расшифрую для наших зрителей, вы сказали think tanks – это мозговые или аналитические центры, если на русском, которые Евросоюз создаёт в огромных количествах, десятками, в странах ближнего для России зарубежья: в Белоруссии, в Армении, в Казахстане, в Кыргызстане, на Украине. Можно сказать, эти аналитические мозговые центры, в которых эксперты анализировали какие-то материалы и подготовили последнюю революцию на Украине и действуют в том же направлении в других странах на границах России. В обратную сторону – это, к сожалению, исключительно инициативы отдельных лиц, кому-то удается, но чаще – нет. Правильно говорю?

СП: Совершенно правильно Вы сказали. Нам, безусловно, нужны свои инструменты мягкой силы, как это принято говорить. Их нужно создавать и не нужно бояться каких-то санкций и т.д. Все в русле закона, все это может быть создано и работать. Всё это приветствуется на самом деле. Есть очень много людей, которые хотели бы получать больше информации и о России, и о том, что там происходит на самом деле.

РГ:  Я знаю немало изданий, интернет-изданий, сетевых изданий, которые направлены на русскоязычных соотечественников в Европе, но я знаю очень мало таких, которые были бы не на русском языке. Насколько много таких изданий, которые управляются нашими соотечественниками, но вещают и создают правильную картину и образ жизни России на языках Евросоюза?

СП: Их практически нет вообще.

РГ: Это наверное из-за того, то создать издание на одном из языков Евросоюза – это гораздо затратнее, потому что нужны журналисты более высокого уровня и редакторы более высокого уровня?

СП: Нет, здесь вопрос заключается в том, что даже не просто журналисты и редакторы, здесь, прежде всего, нужны носители языка, и того, и другого. В чём заключается ценность русской диаспоры? В том, что мы являемся носителями языка, а наши дети являются носителями двух языков одновременно.

Таких людей не хватает, потому что проблемы перевода даже для очень квалифицированных переводчиков – они существуют, если они не являются носителями языка. И часто из-за этого даже международные коллизии случаются. Даже очень высококвалифицированные переводчики, не улавливая определенные нюансы речи, выходят на неправильный смысл сказанного.

Поэтому, безусловно, это высококвалифицированная работа и она должна быть высокооплачиваемой. И если хотя бы несколько таких площадок нам удалось создать, это было бы очень серьезным вкладом в то изменение общественного мнения, в повороте общественного мнения в сторону России.

РГ: Ну вот у России есть несколько таких площадок, созданных на основе государственных СМИ, это Russia Today, которая вещает на английском арабском, испанском и на каких-то еще… и на немецком. Потом есть Russia Beyond the Headlines, издание в некоторых странах, которое, по-моему, на 16 языках издается в печатной версии. Ну и агентство «Спутник». Насколько у них есть влияние на умы европейцев?

СП: Определенное влияние, безусловно, есть и они делают очень большую работу. Но тут нужно понимать одну простую вещь, что так же, как мы, как все в Европе, европейцы в том числе, воспринимают CNN как рупор американской пропаганды, с заведомо критическим отношением к нему, так же воспринимаются Russia Today и все наши немногочисленные СМИ, которые Вы назвали.

Ключевая разница между ними, я еще раз повторяюсь — я ни в коем случае не склонен умалять их роль, это туже нужно, Russia Today – это великолепный канал, я считаю его очень интересным и его, как мы знаем, смотрят во многих странах. Но вопрос в отношении эффективности.

РГ:  Я бы предположил, что у, допустим, типичного бельгийца и француза издание небольшое, пусть не такое большое как Russia Today, но которое было бы местным, вызывало бы больше доверия.

СП: Вы абсолютно правы. Мы поэтому об этом и говорим. Что как раз нужно, возможно, все то же самое говорить, что Russia Today, но не от лица российской правительственной компании, а от лица простой, маленькой, бельгийской общественной организации — и это вызовет больше доверия.

РГ: Но у меня создается лично впечатление такое, что Россия предпочитает работать методом ковровых бомбардировок и ракетных залпов по информационным позициям противника, не создавая, скажем, каких-то сил информационного спецназа и быстрого реагирования и специальных операций. Делая ставку на тяжелую артиллерию – такую, как Russia Today.

СП:  Я бы не оперировал вообще в данном контексте военными терминами, потому что, повторяю, вижу нашу задачу…

РГ: Да, не воевать, а сближать.

СП: Да, в поисках, наоборот, мира. Но в принципе вы конечно правы, что в данном случае мы как раз сталкиваемся с тем подходом, с тем узким видением проблемы, что проблема закрывается и снимается наличием и присутствием тех, кого Вы назвали. Их на самом деле немного. Да, Russia Today это сейчас большая аудитория. При этом Russia Beyond the Headlines — это очень маленькое покрытие на самом деле и то, что они выпускают, читает  очень малая аудитория, и третье издание «Спутник», я бы вообще не взялся оценивать их аудиторию.

Безусловно, здесь нужно развивать собственные СМИ. Причем опять же, это может быть наша беда, мы не учимся у истории. На самом деле, и в советский период и в дореволюционный еще период российское правительство очень активно и очень целенаправленно поддерживало и понимало важность такого рода работы.

То есть поддерживались именно маленькие, местные издания. Они конечно были негромкие. Но они вызывали доверие у людей. Я всегда вспоминаю при этом 30-е годы, годы правления Сталина, и позже потом, и вспомните, сколько при этом было людей в Европе, которые действительно искренне любили Россию, Советский Союз, которые считали этот строй самым справедливым, это при том, что мы знаем сейчас.

И это достигалось ведь не трансляцией программы «Время» или какого-то советского телевидения на зарубежную аудиторию, а это достигалось как раз вот такими вещами, у меня здесь есть исторические примеры. Наша старейшая организация — Союз советских граждан — она выпускала свой информационный бюллетень, какие-то журнальчики, и до сих пор в Бельгии много почитателей и любителей. Т.е. эта работа, которая не видна сразу, но которая дает очень хороший результат и хорошие всходы.

РГ: Ну что ж, я думаю, что мы достаточно много поговорили, но недостаточно, чтобы закрыть все темы. Я думаю, что через какое-то время я снова попрошу Вас об интервью, в зависимости от того, что наши зрители захотят узнать, какие будут комментарии и отклики. Да и есть еще немало интересных вопросов, которые стоит осветить.

Еще раз, огромное спасибо за интересную беседу и до новых встреч!

СП: Спасибо Вам, Равид, и успехов вашему проекту.





Вернуться к блогу
0 ()
Псевдоним:
Courriel:
Комментарий:
Оценка: